.RU

Артуро С. Перес-Реверте Танго старой гвардии - 26


— Сказала. У Ирины и у Эмиля — шансов поровну.
— Но она, похоже, влюблена в него.
— Боже мой, Макс! — Меча рассматривает его с насмешливой полуулыбкой. — И это говоришь ты?! С каких это пор любовь стала помехой для предательства?
— Назови конкретную причину, по которой она могла бы продать Хорхе русским.
— И это тоже дико слышать из твоих уст… По той же самой, что и Эмиль.
Макс прослеживает направление ее ничего не выражающего взгляда. Тремя этажами выше, на балконе соседнего корпуса, сидят, созерцая пейзаж, Хорхе Келлер и Ирина. Оба в белых махровых халатах, кажется, только что встали с постели. Она держит его за руку и опирается о его плечо. Через мгновение они замечают Мечу с Максом и приветственно машут им. Макс отвечает, а женщина остается неподвижна и не спускает с них глаз.
— Сколько же лет ты была замужем за его отцом-дипломатом?
— Недолго, — отвечает она после секундного молчания. — Хотя, клянусь тебе, пыталась сохранить брак… Думаю, главным образом из-за того, что ждала ребенка. В конце концов, в жизни каждой женщины наступает момент, когда она на какое-то время становится жертвой своей матки и своего сердца. Но с этим человеком даже и это было невозможно… Человек был неплохой, невыносим он был не из-за каких-то своих качеств, а из-за настойчивого нежелания уступать. Ничему и никому. Ни за что. Да еще и ставил это себе в заслугу.
Она внезапно замолкает, меж тем как странная улыбка кривит ей губы. Меча кладет правую руку на скатерть — как раз туда, где от пролитого кофе осталось маленькое пятнышко. На тыльной стороне кисти темнеет несколько таких же. Следы протекших лет, приметы близкой старости проступают на увядшей коже. И внезапно воспоминание о том, как свежа и упруга была она тридцать лет назад, делается для Макса невыносимым. Пряча смятение, он наклоняется над столом, смотрит, есть ли еще кофе в кофейнике.
— Это не твой случай, Макс. И ты всегда знал это. О-о, черт… Я часто ломала голову, откуда у тебя такое спокойствие… Такое благоразумие.
Качнув головой в ответ на его молчаливое предложение налить кофе, она продолжает:
— Ты был так очарователен… Богом клянусь. Так благоразумен, так подл и так очарователен…
Макс в замешательстве изучает содержимое своей пустой чашки.
— Расскажи лучше про отца Хорхе.
— Я ведь уже говорила, что ты с ним познакомился в Ницце — ужинали у Сюзи Ферриоль. Неужели не помнишь?
— Помню, но смутно.
Меча медленно и устало убирает руку со скатерти.
— Эрнесто был человек воспитаннейший и изысканный, но ему не хватало таланта и воображения, которыми был в избытке одарен Армандо де Троэйе. Эрнесто был из тех, кто говорит только о себе, а тебя использует как предлог. Бывает, что тебе и в самом деле интересно то, что они говорят, но им об этом знать незачем.
— Да, так бывает.
— Но это опять же не твой случай. Ты всегда умел слушать.
Макс жестом как бы просит пощадить его скромность.
— Профессиональный навык, быть может?
— А в моем случае все потом пошло наперекосяк окончательно, — продолжает она, — и я стала злобствовать, знаешь, так мелко и гадко, как умеем только мы, женщины, когда нам плохо… На самом деле мне вовсе и не было так уж плохо, но и это ему вовсе незачем было знать. Несколько раз он пытался спасти наши отношения от того, что называл «пошлостью», и от полного краха, а потом сдался, отстранился, но, как и большинству мужчин, уйти ему удалось не дальше другой бабы.
Это слово в ее устах звучит почему-то не вульгарно. И это, и еще какие-то, хранимые в его памяти. В былые времена она употребляла и более крепкие слова, произнося их холодно и бесстрастно, как технические термины.
— А вот я ушла очень далеко, как ты знаешь, — говорит Меча. — Имею в виду безнравственность определенного вида. Безнравственность как вывод… Как осознание того, насколько бесплодна и пассивно несправедлива так называемая нравственность.
Она снова равнодушно стряхивает пепел на пол. Потом поднимает глаза на официанта, который, прежде чем подать счет, осведомляется, не угодно ли чего-нибудь еще. Меча смотрит на него, словно не понимает, что он говорит, или как будто его слова доносятся из дальней дали. И наконец качает головой.
— На самом деле я обжигалась два раза, — говорит она, когда официант удаляется. — Как аморальное существо, когда жила с Армандо, и как нравственная женщина, когда была замужем за Эрнесто. И только Хорхе, на мое счастье, сумел все это переменить. Его существование дало еще одну возможность. Открыло третий путь.
— Ты чаще вспоминаешь своего первого мужа?
— Армандо? Ну еще бы. Разве можно его забыть? Его знаменитое танго преследовало меня всю жизнь. Как и ты, в известном смысле. И сейчас — тоже.
Макс отрывается от созерцания чашки.
— Со временем узнал то, что было нам еще неизвестно там, в Ницце… Что его убили.
— Да. В местечке Паракуэльос, под Мадридом. Его увезли туда из тюрьмы и расстреляли. — Она почти незаметно пожимает плечами, как бы показывая, что трагедии, случившиеся много лет назад, зарубцевались и уже не причиняют прежней боли. — Один приказ касался бедного Гарсии Лорки, которого потом едва ли не причислили к лику святых. Второй — моего мужа. Это тоже возвеличило его и сделало легендой. И придало вес его музыке.
— Ты не вернулась на родину?
— Куда?! В унылую, злобную, провонявшую ладаном страну, которой правят спекулянты и ничтожества? Никогда. — С саркастической улыбкой она смотрит на залив. — Армандо было человек образованный, утонченный и либеральный. Творец чудесных миров… Остался бы жив — возненавидел бы этих кровожадных солдафонов, этих головорезов в голубых рубашках и с пистолетом на боку так же сильно, как и неграмотный сброд, от рук которого и погиб.
Помолчав, она переводит на него вопросительный взгляд:
— А ты? Ты-то как жил все эти годы? Ты в самом деле вернулся в Испанию?
Макс мастерит у себя на лице выражение, которое должно бы рассказать о могучих обстоятельствах, о лихорадочном времени, о счастливо подвернувшихся нуворишах, алчных до роскоши, о восстановленных городах и деревнях, о гостиницах, возвращенных прежним владельцам, о бизнесе, расцветающем под сенью нового режима, о волшебных перспективах, открывающихся для всякого, кто умеет держать нос по ветру. Так он резюмирует рассказ о годах ухваченных возможностей и бешеной деятельности, о потоках золота, циркулирующего туда-сюда и льнущего к тем, у кого хватает смекалки и отваги преследовать его — черный рынок, женщины, отели, поезда, границы, беженцы, — о целых мирах, повергнутых в прах на развалинах старой Европы, о лихорадочной уверенности в том, что, даже когда все это кончится, так, как было прежде, не будет.
— Я бывал там наездами. Во время войны мотался взад-вперед между Испанией и Америкой.
— И подводных лодок не боялся?
— Боялся до дрожи. Но выбора не было. Сама понимаешь, бизнес.
Она снова улыбается — почти как сообщница.
— Да, я понимаю… Бизнес.
Ощущая на себе ее взгляд, он с намеренным простодушием наклоняет голову. Оба собеседника знают, что за словом «бизнес» подразумевается очень и очень многое, но Меча Инсунса не подозревает все же, сколь многое. А на самом деле во время гражданской войны Испания была для Макса Косты охотничьим заказником. Защищенный венесуэльским паспортом, который обошелся ему очень недешево, но зато гарантировал почти полную безопасность, Макс со свойственной ему непринужденной общительностью появлялся в ресторанах, в дансингах, на файв-о-клоках, в американских барах, в кабаре — повсюду, где кипела светская жизнь и можно было встретить красивых женщин и богатых мужчин. Профессиональная хватка, к этому времени развившаяся и изощрившаяся до немыслимых пределов, снискала ему вереницу оглушительных побед. Времена неудач, упадка, краха, которые в конце концов загонят его в темную щель, были еще далеко. Новая, франкистская Испания позволяла ему проявить себя; было несколько очень доходных операций в Мадриде и Севилье, была хитроумная афера в треугольнике Барселона — Марсель — Танжер, была очень богатая вдова в Сан-Себастьяне и махинация с драгоценностями, начавшаяся в казино Эшторила и должным образом завершенная на вилле в Синтре. В последнем эпизоде — дама, не слишком привлекательная, приходилась двоюродной сестрой дону Хуану де Бурбону, претенденту на испанский престол — Максу вновь пришлось танцевать, причем много. В том числе и «Болеро» Равеля, и танго «Старая гвардия». И танцевал он, вероятно, дьявольски хорошо, потому что, когда все кончилось, жертва горячей всех отстаивала перед португальской полицией его невиновность. Макса Коста ни в чем заподозрить невозможно, утверждала она. Он джентльмен с головы до ног.
— Да… — задумчиво протягивает Меча, вновь поглядев на балкон, откуда только что ушли Хорхе с Ириной. — Армандо был совсем другим.
Макс знает, она сравнивает первого мужа не с ним. Она продолжает думать о той Испании, что погубила композитора, об Испании, куда она ни за что не желает возвращаться. Макс знает это — но все равно чувствует легкую досаду. След былого раздражения к человеку, с которым, по сути дела, общался лишь несколько дней на борту «Кап Полония» и в Буэнос-Айресе.
— Это я уже слышал… Помню-помню: образованный, с творческим воображением, с либеральными убеждениями… И синяки на твоем теле я тоже помню.
Меча Инсунса, насторожившись уже от его тона, смотрит осуждающе. Потом поворачивает голову к заливу, где чернеет конус Везувия.
— Прошло так много лет, Макс… Это тебя недостойно.
Он не отвечает. Только смотрит на нее. Глаза Мечи сощурены от солнечного блеска, и оттого виднее становятся многочисленные мелкие морщинки вокруг глаз.
— Я вышла замуж очень рано… И благодаря Армандо заглянула в темные глубины себя самой.
— Он развратил тебя. В определенном смысле.
Прежде чем ответить, она качает головой.
— Нет. Хотя, быть может, главное в этом — «в определенном смысле». Все, что я познала, уже пребывало во мне. Армандо всего лишь поставил передо мной зеркало. И провел по моим собственным темным закоулкам. А может быть, и это тоже не так. И он всего лишь мне их показал.
— А ты повторила этот номер со мной.
— Тебе самому нравилось смотреть. Вспомни эти зеркала в отеле.
— Нет. Мне нравилось смотреть, как ты смотришь.
От внезапного звонкого смеха, кажется, молодеют медовые глаза. Она по-прежнему сидит вполоборота и смотрит на залив.
— Нет, друг мой… Ты всегда был другой породы. Совсем другой. Всегда оставался чист, несмотря на все твои грязные трюки. Так душевно здоров. Верен и прямодушен даже в своих изменах и обманах. Настоящий солдат.
— Ради бога, Меча. Ты была…
— Теперь уже не имеет никакого значения, кем и какой я была, — сделавшись внезапно очень серьезной, она поворачивается к нему. — А вот ты был и остаешься обманщиком. И нечего смотреть на меня так. Я очень хорошо знаю этот чрезмерно честный взгляд. Лучше, чем тебе кажется.
— Я правду говорю! — возражает Макс. — Я и подумать не мог, что для тебя это сколько-нибудь важно.
— И поэтому ты смылся из Ниццы? Не дождавшись результата?.. О господи. Такой же дурак, как и все остальные. И в том твоя ошибка.
Она откидывается назад, на спинку стула. И замирает на минуту, словно отыскивает в постаревшем человеке, которого видит перед собой, прежние черты.
— Ты прожил жизнь на вражеской территории, — говорит она наконец. — Ты был на самой настоящей и нескончаемой войне — достаточно было увидеть твои глаза. В таких ситуациях мы особенно остро чувствуем, что вы, мужчины, смертны и задержались возле нас на миг, по пути на фронт, нам неведомый. И тогда мы чувствуем, что готовы влюбиться еще чуточку сильней.
— Мне никогда не нравились войны. Люди вроде меня неизменно их проигрывают.
— Сейчас уже все равно, — холодно кивает она. — А мне вот нравится, что время так и не совладало с этой твоей улыбкой славного малого… С твоей элегантностью последних солдат при Ватерлоо… Ты напоминаешь мне мужчину, которого я забыла. Ты постарел, и я не о физическом облике говорю. Полагаю, это случается со всеми, кто достиг какой-то определенности. Как у тебя обстоит дело с определенностями, Макс?
— Весьма посредственно. Уяснил только, что людям свойственно сомневаться, вспоминать и умирать.
— Без этого нельзя. Только сомнение поддерживает в человеке молодость. Определенность же — нечто вроде зловредного вируса. Он заражает тебя старостью.
Снова на скатерть ложится ее рука. В отметинах лет.
— Воспоминания, ты сказал. Люди вспоминают и умирают.
— В моем возрасте — да. Остается только это.
— А сомнения?
— Сомнений почти нет. Есть неуверенность, а это иное.
— А что вспоминаешь, глядя на меня?
— Женщин, которых забыл.
Меча словно бы чувствует его раздражение — она чуть склоняет голову набок, с любопытством глядя на него.
— Врешь, — произносит она.
— Докажи.
— Докажу. Обещаю тебе. Дай мне несколько дней.
Он смочил губы в джин-фисс[46] и оглядел гостей. Собрались уже почти все, не больше двадцати человек. Это был прием «black-tie»: мужчины в смокингах, дамы в вечерних платьях. Драгоценностей мало, да и те очень скромные, гул разговоров, которые идут большей частью по-французски или по-испански, приглушен. Все это были друзья и знакомые Сусанны Ферриоль. Несколько беженцев — но не того разряда, которых показывают обычно в кинохронике. Остальные — члены международного сообщества, осевшего в Ницце и ее окрестностях. На ужине хозяйка представляла здешним новых людей — супругов Колль, сумевших выбраться из красной Каталонии. На их счастье, помимо барселонской квартиры в доме, построенном по проекту Гауди, виллы в Паламосе, нескольких фабрик и магазинов, ныне принадлежавших тем, кто на них работал, у четы в европейских банках лежали деньги — и в достаточном количестве, чтобы спокойно дождаться, когда в Испании все пойдет как прежде. Несколько минут назад Макс присутствовал при оживленном разговоре сеньоры Колль — низкорослой, широкобедрой, большеглазой и очень бойкой — с несколькими гостями, которым она оживленно повествовала, как они с мужем колебались, не зная, что предпочесть — Биарриц или Ниццу, — и выбрали последнюю по причине благоприятного климата.
— Моя милая Сюзи любезно подыскала нам виллу в аренду. Здесь же, в Бороне… В «Савое» было, конечно, неплохо, но… Свой дом — это свой дом, что там говорить… Кроме того, благодаря «Голубому экспрессу» до Парижа — рукой подать.
Макс поставил пустой бокал на стол между двух огромных окон, откуда открывался вид на все, что окружало ярко освещенный дом, — гравийную дорожку и беседку перед главным входом, шеренгу поблескивавших в свете фонарей автомобилей под пальмами и кедрами и сигаретные огоньки в кучке шоферов, собравшихся у каменной лестницы. Макса привезла в своем «Крайслере-Империаль» баронесса Шварценберг, которая сейчас сидела в соседней гостиной с бразильским киноактером. За деревьями, плотно теснившимися в саду, вдоль темного пятна моря простерлась сверкавшая огнями Ницца с Жетé-Променад, вклинившимся в залив, вправленным в нее, как драгоценный камень — в оправу.
— Еще коктейль, мсье?
Он покачал головой и, пока лакей с подносом удалялся, снова окинул взглядом все вокруг. Приветствуя гостей, маленький джаз-банд играл в гостиной, где сильно пахло цветами в больших вазах из красно-синего стекла. До ужина оставалось двадцать минут. Через застекленную дверь виднелся стол, накрытый на двадцать два куверта. Если верить схеме на пюпитре у дверей, место сеньору Косте было отведено почти на самом конце стола. Соответственно его роли на сегодняшнем вечере — сопровождающего баронессы Шварценберг, то есть далеко не главной. Когда его представили Сюзи Ферриоль, она точно отмерила ему улыбку, не менее точно отвесила несколько слов — ровно столько, сколько полагалось произнести приветливой и знающей свой долг хозяйке: «…очень приятно… рада видеть вас у себя…» — и, проведя в гостиную, познакомив с несколькими приглашенными, поставив рядом с лакеями, мгновенно позабыла о его существовании. Сусанна Ферриоль, Сюзи для близких — черноволосая, очень тонкая, высокая, ростом почти с Макса, женщина с резко очерченным, угловатым лицом, на котором выделялись огромные черные глаза. В нарушение этикета она была не в вечернем платье, а в изящнейшем брючном костюме — белом, в серебряную полоску, который выгодно подчеркивал ее исключительную стройность и наверняка — Макс прозакладывал бы свои перламутровые запонки — где-то на подкладке был помечен ярлычком «Шанель». Сестра Томаса Ферриоля скользила среди своих гостей с утонченно-манерной томностью, без сомнения, намеренной и несколько нарочитой. Как сказала по дороге на виллу баронесса Шварценберг, развалившаяся на заднем сиденье: «Элегантность можно приобрести деньгами, воспитанием, прилежанием и умом, но вот носить ее с полнейшей естественностью, мой дорогой, — фары пронесшейся навстречу машины высветили язвительную усмешку на лице женщины, — дано лишь тому, кто не то что сделал первые шаги, а и ползать-то начинал по настоящим персидским коврам. Да и этого мало, должно смениться два поколения, как минимум. А семейство Ферриоль разбогатело еще слишком недавно: папаша заработал свои первые деньги только во время Великой войны на контрабанде табака с Майорки».
— Но, разумеется, бывают исключения. И ты — одно из них, друг мой. Мало кто умеет так прохаживаться в холле отеля, подносить огня даме или заказывать вино у сомелье, как это делаешь ты. Я, по крайней мере, редко встречала такое. А ведь родилась в ту пору, когда Санкт-Петербург еще не был Ленинградом. Так что поверь, кое-что видела.
Макс сделал несколько по-охотничьи осторожных шагов по гостиной. Хотя сама вилла была выстроена в типичном стиле начала века, внутреннее ее убранство, как предписывали требования новейшей моды, отличалось аскетической простотой и функциональностью — прямые, отчетливые линии, голые стены, лишь кое-где украшенные модернистскими полотнами, мебель из стали, полированного дерева, кожи и стекла. Живые глаза бывшего жиголо, ставшие в силу его профессионального ловкачества особенно цепкими и острыми, зорко, не упуская ни единой подробности, оглядывали и место действия, и действующих лиц. Вечерние туалеты, драгоценности, украшения, разговоры. Табачный дым. Остановившись между гостиной и вестибюлем якобы для того, чтобы достать сигарету, он бегло оглядел лестницу, ведшую на второй этаж. Он изучил план дома и знал, что там располагаются библиотека и кабинет, где работал Томас, когда наезжал в Ниццу. Определить местоположение библиотеки труда не составило: за полуоткрытой дверью золотились в глубине комнаты книжные корешки. Держа в руке портсигар, он сделал еще несколько шагов и снова остановился — на этот раз будто бы желая повнимательней рассмотреть пятерых музыкантов, которые в окружении кадок и горшков с цветами, неподалеку от стеклянной двери в сад играли нежный свинг «I Can’t Get Started». Прислонившись к двери библиотеки рядом с французской парой, о чем-то негромко спорившей, — женщина была белокура и хороша собой, с чересчур ярко подведенными глазами, — он наконец вытащил и прикурил сигарету и, заглянув внутрь, увидел дверь в кабинет, по сведениям итальянцев, неизменно запертый на ключ. Да, проникнуть будет нетрудно, заключил он. Второй этаж, и окна без решеток. Вмурованный в стену сейф находится в шкафу с раздвижными дверцами, возле окна. Возможный путь. Один из двух. А второй — застекленная дверь на террасу, неподалеку от которой устроились музыканты. Алмазный резец для стекла или отвертка для окна, отмычка для дверного замка. Час работы, немного везения — и дело будет сделано. 1 ... 22 23 24 25 26 27 28 29 ... 44 2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.